Обгорела на солнце что делать

29 января 1942

Отчаяния мало. Скорби мало. О, поскорей отбыть проклятый срок! А ты своей любовью невиданной меня на жизнь и мужество обрек. Для чего, для чего? Мне кроме того не баюкать, не пеленать ребенка твоего. Мне на земле всего желанней му ка и немота понятнее всего. Ничьих забот, ничьей любви не нужно. Сейчас одно всего нужнее мне: над братскою могилой Ленинграда в молчании стоять, оцепенев. И разве для меня победы будут? В чем утешение себе отыщу. Пускай меня покинут и забудут. Я буду жить одна — везде и везде в твоем последнем пасмурном бреду. Но ты желал, чтоб я живых обожала. Но ты желал, чтоб я жила. Жила всей людской и женской силой. Чтоб всю ее истратила дотла. На песни. На пустячные жажды. На страсть и ревность — пускай придет другой. На радость. На тяжёлые страданья с единственною русскою землей. Ну что ж, пускай будет так.

Ольга Берггольц. Стихотворения.
Россия — Отчизна моя. Библиотечка русской
советской поэзии в 50-ти книжках.
Москва: Художественная литература, 1967.

Аленушка

1 В то время, когда весна зеленая затеплится снова — отправлюсь, отправлюсь Аленушкой над омутом рыдать. Кругом березы кроткие склоняются, горя. Узорною решеткою подернута заря. А в омуте прозрачная вода весной стоит. А в омуте-то братец мой на самом дне лежит. На грудь положен камушек граненый, не простой. Иванушка, Иванушка, что сделали с тобой.

Обгорела на солнце что делать

Иванушка, возлюбленный, светлей и краше дня,— потопленный, погубленный, ты слышишь ли меня? Оболганный, одураченный, ни в чем не виноват — Иванушка, Иванушка, воротишься ль назад? Молчат березы кроткие, над омутом горя. И тоненькой решеткою подернута заря. 2 Голосом звериным, исступленная, я кричу над омутом с утра: Совесть яркая моя, Аленушка! Отзовись мне, старшая сестра. На дворе костры разложат вечером, смертные отточат лезвия. Возврати мне вид человеческий, яркая Аленушка моя. Я опасаюсь не смерти, не пламени — оборотнем страшно умирать. О, забудь обиду, забудь обиду за ослушание! Помоги заклятье снять, сестра. О, забудь обиду меня за то, что, жаждая, ночью из звериного следа напилась водой ночной в один раз я. Ужасной оказалась та вода. Мне сестра ответила: Родимая! Не исправить нам людское зло. Камень, камень, камень на груди моей. Тёмной тиной очи занесло. . Но снова кричу я, исступленная, ужас звериный в сердце не тая. Внезапно спасет меня моя Аленушка, совесть отчужденная моя?

Ольга Берггольц.
Собрание сочинений в трех томах.
Ленинград, «Художественная Литература», 1988.

Бабье лето

Имеется время природы особенного света, неяркого солнца, ласковейшего зноя. Оно называется бабье лето и в прелести спорит с самою весною. Уже на лицо с опаской садится летучая, легкая паутина. Как звонко поют запоздалые птицы! Как пышно и грозно пылают куртины! В далеком прошлом отгремели могучие ливни, всё дано негромкой и чёрной нивой. Всё чаще от взора бываю радостной, всё реже и горше бываю ревнивой. О мудрость щедрейшего бабьего лета, с отрадой тебя принимаю. И однако, любовь моя, где ты, аукнемся, где ты? А рощи безмолвны, а звезды всё строже. Вот видишь — проходит пора звездопада, и, думается, время навек разлучаться. А я только сейчас понимаю, как нужно обожать, и жалеть, и прощать, и прощаться.

Строфы века. Антология русской поэзии.
Сост. Е.Евтушенко.
Минск, Москва: Полифакт, 1995.

Беатриче

В небе грозно бродят облака, закрываю Данте я. В сумрак стройный и дремучий входит комната моя. Часто-часто сердце кличет в эти злые вечера: Беатриче, Беатриче, малоизвестная сестра. Из-за чего у нас не смогут так лелеять и обожать? Кроме того радость и тревогу не укроешь от обид. Из-за чего у нас не верят, а позорно и смешно так обожать, как Алигьери полюбил тебя — в далеком прошлом. Тупорылыми словами может ринуться любой, заклеймили сами, сами эту строгую любовь. И зря сердце кличет, затихая ввечеру, Беатриче, Беатриче, непонятную сестру.

Ольга Берггольц.
Собрание сочинений в трех томах.
Ленинград, «Художественная Литература», 1988.

Бессонница

В предутрии деревня, лесная сторона. И слухом самым древним бессонница полна. Пыхтят и мреют кочки у залежей озер. Над кладом кличет кочет в двенадцатый дозор. А в чаще бродят лоси, туман на их рогах, смотрят, обнюхав росы, за светло синий лога. К осокам тянут утки — прохладны крылья всех; и теплый заяц чутко привстал в сыром овсе. Мой дорогой где-то дрогнет за кряквами отправился. Тревожен пыж у дроби, и мороз как будто бы шелк. Предутреннему зверю, ночному ковылю, тебе и кладу — верю, как песне, и обожаю.

Ольга Берггольц.
Собрание сочинений в трех томах.
Ленинград, «Художественная Литература», 1988.

Блокадная ласточка

Весной сорок второго года множество ленинградцев носило на груди жетон — ласточку с письмом в клюве. Через года, и радость, и невзгоды всегда будет мне сиять одна — та весна сорок второго года, в осажденном городе весна. Мелкую ласточку из жести я носила на груди сама. Это было знаком хорошей вести, это означало: «Ожидаю письма». Данный символ придумала блокада. Знали мы, что лишь самолет, лишь птица к нам, до Ленинграда, с милой-милой отчизны дойдет.

какое количество писем с той поры мне было. Отчего же думается самой, что поныне я не взяла самое желанное письмо. Дабы к жизни, поднявшейся за словами, к правде, влитой в каждую строчок, совестью припасть бы, как устами в раскаленный полдень — к роднику. Кто не написал его? Не выслал? Счастье ли? Победа ли? Беда? Либо приятель, который не найден и не определён мною навсегда? Либо где-нибудь поныне бродит то письмо, желанное, как свет? Ищет адрес мой и не находит и, томясь, тоскует: где ж ответ? Либо близок сутки, и обязательно в час большой душевной тишины я приму неслыханной, нетленной весть, идущую еще с войны. О, отыщи меня, гори со мною, ты, в далеком прошлом обещанная мне всем, что было,- кроме того той забавной ласточкой, в осаде, на войне.

Ольга Берггольц. Стихотворения.
Россия — Отчизна моя. Библиотечка русской
советской поэзии в 50-ти книжках.
Москва: Художественная литература, 1967.

Борису Корнилову

И все не так, и ты сейчас другая. поешь другое, плачешь о другом. Б. Корнилов 1 О да, я другая, совсем уж другая! Как быстро кончается жизнь. Я так постарела, что ты не определишь, быть может, определишь? Скажи! Не стану прощенья просить я, ни клятвы напрасной не стану давать. Но в случае если — я верю — возвратишься обратно, но в случае если сумеешь определить,— давай о взаимных обидах забудем, побродим, как раньше, вдвоем,— и плакать, и плакать, и плакать мы будем, мы знаем с тобою — о чем. 1939 2 Перебирая в памяти былое, я отыщу в памяти песни первые свои: Звезда горит над розовой Невою, заставские бормочут соловьи. . Но годы шли все горестней и слаще, земля необозримая кругом. Сейчас — ты прав, мой первый и пропащий,— пою другое, плачу о другом. А юные девчонки и мальчишки они — о том же: сумерки, Нева. И та же нега в этих песнях дышит, и юность так же, как и прежде права. 1940

Обгорела на солнце что делать

Ольга Берггольц.
Собрание сочинений в трех томах.
Ленинград, «Художественная Литература», 1988.

В доме Павлова

В твой сутки мело, как десять лет назад. Была метель такой же, как в блокаду. До сумерек, без цели, наугад бродила я одна по Сталинграду. До сумерек — до часа твоего. Я кроме того счастью не дам его. Но где заявить, что в наше время десять лет, как ты погиб. Ни приятеля, ни привычных. И я тогда отправилась на первый свет, появившийся в окнах павловского дома. Давным-давно грезила я о том — к чужим прийти как близкой и любимой. А данный дом — совсем особенный дом. И стала внезапно мечта неодолимой. Целый изрубцован, всем народом чтим,

целый в надписях, навеки неизменных. Вот возглас гвардии, вот вздох ее нетленный: Мать Отчизна! Мы насмерть тут стоим. О да, как вздох — как выдох, полный дыма, чернеет букв жёсткий тесный ряд. Щепоть земли твоей непобедимой забирают недаром, Сталинград. И в тот же дом, в то время, когда кругом зола еще хранила жар и запах боя, поменяв гвардейцев, дама пришла вернуть гнездо людское. Об этом также надписи стоят. Год сорок третий; охрой скупо, сжато начертано: Дом годен для жилья. И подпись легендарного сержанта. Кто ж там живет и как живет — в постройке, священной для народа навсегда? Что скажут мне наследники героев, как растолковать — для чего пришла сюда? Я, дверь не выбирая, постучала. Меня в прихожей, чуть прибавив света, с привычною улыбкой повстречала старая женщина, в ватник стеганый одета. Вы от газеты либо от райкома? В наш дом частенько ходят от газет. И я сказала людям незнакомым: Я просто к вам. От сердца. Я — поэт. — Нездешняя? — Нет. Я из Ленинграда. Сейчас память мужа моего: он десять лет назад погиб в блокаду. И внезапно я поведала про него. И вот в квартире, где гвардейцы бились (тут был КП, и пулемет в окне), приходу моему не удивились, и дамы были рады мне. старая женщина мне сказала: Раздевайся, напьемся чаю — вон, уже кипит. А это — внучки, дочки сына Васи, он был под Севастополем убит. А Миша — под Японией. старая женщина уже не плакала о сыновьях: в ней скорбь жила бессрочно, немо, глухо, как кровь и как дыханье,— как моя. Она гордилась лишь тем, что внучек из-под огня сумела увезти. А старшая стишки на память учит и также придумывает их. Прочти! И рыженькая девочка с волненьем прочла стихи, сбиваясь второпях, о том, чем мечтает это поколенье,— о парусе, белеющем в степях. Тут жили рядовые сталинградцы: те, кто за Тракторный держали бой, и те, кто знали боль эвакуации и возвратились первыми домой. Жилось пока что тяжело: донимала квартирных неполадок маета. То свет погас, то внезапно воды не стало, и, что скрывать,— томила теснота. И, говоря то с лаской, то со хохотом, что любой, тут прописанный,- герой, жильцы уже грезили — переехать в дома, что рядом поднял Гидрострой. С КП, из окон маленькой квартиры, нам кроме того видно было, как плыла над появлявшейся улицею Мира в огнях и метели — узкая стрела. А к нам сравнительно не так давно немки прилетали,— сказала негромко дама одна,— презент привозили — планетарий. Там звезды, и планеты, и луна. И я отправлюсь посмотреть на эти звезды,— промолвил, брови хмуря, калека.— Вот страшно лишь, внезапно услышу: Во-оз-дух! Семья сгорела тут. Душа болит. В этот самый момент ворвался внезапно какой-то юноша, крича: Здравствуй, товарищи! Я к вам. Я — с Карповской. А Дон-то как ударит! И — двинул к Волге. Прямо по снегам. И девочка схватилась за тетрадку и села в угол: по всей видимости, она желала в тот же час написать украдкой стихотворенье Первая волна. Тут не было гвардейцев обороны, но мнилось нам, что неспециализированный наш рассказ о будущем, о буднях Волго-Дона они ревниво слушают на данный момент. А дом — он будет монументом. Знамя — огромное, не бархат, но гранит, немеркнущее каменное пламя — его фасад жёсткий осенит. Но монумента нет героям краше, чем сердце наше, жизнь несложная наша, простейшая жизнь под данной кровлей, где любой камень отвоеван кровью, где возможно за порогом каждой двери отыскать доверье за свое доверье и знать, что ты не будешь одинок, покуда в мире имеется таковой порог.

Ольга Берггольц.
Собрание сочинений в трех томах.
Ленинград, «Художественная Литература», 1988.

Обгорела на солнце что делать

В Сталинграде

И снова одна, совсем одна — в дорогу. Желанный путь неизвестен и далек, и сердце жжет свобода и тревога, а в тамбуре — свистящий холодок. Как словно бы еду молодости навстречу. Где встретимся? Узна ю ли? В то время, когда? Таким ли синим будет данный вечер? Таковой ли ласковой первая звезда? Она тогда была таковой. Несмело, тихо зажигалась в вышине, и разгоралась, и позже летела все время рядом с поездом — в окне. А полустанок, где постоянно хотелось внезапно соскочить и по крутой дорожке уйти в лесок, сквозной, зелено-белый, и жить вон в той бревенчатой сторожке?

Обгорела на солнце что делать

А пристань незнакомая, ночная, огни в воде, огни на берегу. Там кто-то ожидает, и я его не знаю, но кроме того с далека определить смогу. Еще минута — подойдет и скажет: Ну, наконец ты тут! А я — к тебе. И я сперва не отвечу кроме того, я лишь руки протяну судьбе. Пускай этого не будет, пускай, но может, поскольку возможно. И, сердце смеша, все обещает счастье, все тревожит в пути к труду, громадному, как Земля. Мне встретится ль такой же полустанок, такая ж пристань, с той же ворожбой, мне, знающей в далеком прошлом, что не расстанусь ни с городом, ни с домом, ни с тобой. ______. И все-таки я молодость повстречала — мою, красивую, но ставшую другой: мы встретились у тёмных свай причала, в донской степи, завьюженной, ночной; там, где до звезд белы снега лежали, там, где рыдал бубенчик-чародей, где ямщики под песню мёрзли, под ту, что нет печальней и светлей. Не в той юнгштурмовке темно-зеленой, в другой одежде, с поступью другой,— как рядовой строитель Волго-Дона, так повстречалась юность со мной. И долго буду жить я данной встречей, жёсткой встречей, гордой и простой. Нет, был не нежен тот февральский вечер он был металлическим трепетом отмечен и высшей — трагедийной — красотой. _______ Нас было трое около причала, друг друга мы не знали до сих пор. Мы без звучно грелись у костра сперва, не сходу завязался разговор. Но были мы ровесники — все трое, всю жизнь свою грезили об одном. Один, в тридцатом Тракторный выстроив, оборонял его в сорок втором. Другой, надвинув шапку на седины, заявил, что ровно десять лет назад в такие ж метели он водил машины по Ладоге в голодный Ленинград. Мы кроме того детство отыскали в памяти — все трое: гражданскую, воззвания Помго ла и первый свет — он хлынул с Волховстроя и прямо в молодость, прямо в зданье школы! Позже, покинув младшим братьям парты, мы вышли в жизнь, к труду, и перед нами родной земли открытая карта сверкнула разноцветными огнями. Позже страна, от взрослых до ребенка, с волнением следила за рожденьем цементной днепрогэсовской гребенки. Она была эмблемой поколенья! Позже пылал Мадрид. К нему на помощь в бури шел караван коммунистический напролом, и голосом Долорес Ибаррури Испания твердила: Мы пройдем!. За нами были войны, труд, потери, судьбы неоднократный перелом; мы знали Сутки Победы в сорок пятом и ожидали моря в пятьдесят втором. Причал простерся над земною сушей, под ним мела поземка злей и злей, но, как живой — как мы,- он чуял душу издали идущих судов. Они придут — мы знали срок прихода. Их высоко над миром вознесут, поднимут на себе донские воды и волжскому простору дадут. И мы глаза невольно поднимали с земли, со дна, где снег летел, пыля, как словно бы б днище и огни видали идущего над нами корабля. Вот он проходит над судьбою нашей. Рожденный нами! Доброго пути! Тебе к Москве, из водной чаши в чашу, через арки триумфальные идти. Держи нормально невиданный путь! На каждом шлюзе, у любых причалов будь горд и ярок, но не позабудь о рядовых строителях канала. ______ А Дон качался недалеко от насосных башен, за плотною цементной стеной. Он подошел, он ожидал — в морскую чашу скорей ударить первою волной. И — берег моря — дыбилась плотина, огромная, как часть самой Земли. Гряда холмов жёсткие вершины вздымала и терялася далеко, там, где через мглу, заметная с причала, как врезанная в небо навсегда, над лучшим экскаватором мерцала тяжелая багряная звезда. Плотина будет жёстче, чем гранит: она навеки море сохранит. Тут вся земля испытана на сдвиг не только в тишине лабораторий — всей тяжестью страданий и любви, неумолимой поступью Истории. И камень выбран. В различных примерах его пытали холодом и зноем и выбрали надежный, как сердца, испытанные и трудом, и боем. Не сдвинутся, не дрогнут берега, навек воздвигнутые на равнине, но примут море, сберегут снега, снега степей, бессмертные отныне. А на плотине возвышалось зданье легчайшее, из белых кирпичей. Шло от него жемчужное сиянье, туман пронзая сотнями лучей. Туман, туман светящийся, морозный, костры и снег, столпившийся народ, земля в буграх, хребет плотины грозный, звезда далеко, и возглас: Дон идет! И содрогнулся свет, чуть поменяв оттенок. Мы замерли — мотор уже включен! За водосбросом, за цементной стенкой всхрапнул и внезапно пошевелился Дон. И клочьями, вся в пене, ледяная, всей силой людской сильна, с высокой башни ринулась донская — в дорогу к Волге — первая волна. Я испытала многие невзгоды. Судьбе прощаю все, а несколько — за ночь, в то время, когда я приняла с народом от Дона к Волге первую волну. От Дона к Волге первая волна — как непросто досталась нам она. И необычно было знать, что — пускай не рядом, но там, где бьет Атлантики волна,— холодным, пристальным, змеиным взором следит за этим вечером война. И видит всё, во что положили души. И это зданье, данный водоем она уже наметила — уничтожить, как Тракторный тогда, в сорок втором. Но мы — мы также не забываем эти годы. Мы не забываем — в сорок третьем, в феврале, на данной же недрогнувшей земле, тут, где мы встретили донские воды, где море, точно монумент, поднимается над кровью воинов — над пределами славы,— тут был навеки перебит хребет фашистской бронированной державы. Пускай ни на миг об этом не забудет тот, кто грозится, что война близка. У нас развалин на земле не будет. Мы строим прочно. Строим на века.

Ольга Берггольц.
Собрание сочинений в трех томах.
Ленинград, «Художественная Литература», 1988.

Из `Писем с дороги`

1 Чёрный вечер легчайшей метелью увит, волго-донская степь беспощадно бела. Вот в то время, когда я желаю сказать о любви, о бесстрашной, сжигающей душу дотла. Я ее, как на данный момент, ни при каких обстоятельствах не кликала. Найди меня в данной февральской степи, в дебрях взрытой земли, между свай эстакады. В случае если тяжело со мной — ничего, потерпи. Я сама-то себе временами не рада. Что мне делать, скажи, в случае если сердце мое обвивает, глубоко впиваясь, колючка, и дозорная башня над нею поднимается, и о штык часового терзаются низкие облака? Так упрямо наблюдаю я в заветную даль, так желаю рассмотреть я далекое, милое

Обгорела на солнце что делать

солнце. Кровь и соль на глазах! Я наблюдаю на него через громадную скорбь, через колючую мглу, через судьбу волгодонца. Я желаю, чтоб хоть миг постоял ты со мной у ночного костра — он громадный, трескучий и жаркий, где строители греются тесной гурьбой и в пламя неподвижные наблюдают овчарки. Нет, не дома, не около ручного огня, лишь тут я желаю сказать о любви. В случае если не забываешь меня, в случае если осознал меня, в случае если обожаешь меня — позови, позови! Ожидаю тебя так, как моря в степи ожидает ему строящий берега в ночь, в то время, когда окаянная метель свистит, и смерзаются губы, и душат снега; в ночь, в то время, когда костенеет от стужи земля,- ни костры, ни железо ее не берут. Ненавидя ее, ни о чем не моля, как любовь, безжалостным делается труд. Тут пройдет, озаряя пустыню, волна. Это всё про любовь. Это лишь она. 1952 2 О, как я от сердца тебя отрывала! Любовь свою — не было чище и лучше — вначале волго-донским степям отдавала. Клочок за клочком повисал на колючках. Полынью, полынью горчайшею веет над шлюзами, над раскаленной землею. Нет запаха бедственнее и древнее, и лишь любовь, как конвойный, со мною. Нас жизнь разводила по различным дорогам. Ты умный, ты хороший, я верю поныне. Но ты данной твёрдой земли не потрогал, и ты не вдыхал данный запах полыни. А я неустанно вбирала дыханьем тот запах полынный, то горе людское, и стало оно, безнадёжно простое, глубинным и неприятным моим достояньем. Полынью, полынью бессмертною веет от шлюзов цементных до нашего дома. Ну как же могу я, ну как же я смею, возвратившись, «обожаю» не сказать по-другому!

Ольга Берггольц.
Собрание сочинений в трех томах.
Ленинград, «Художественная Литература», 1988.

Из блокнота сорок первого года

В бомбоубежище, в подвале, нагие лампочки горят. Возможно, нас на данный момент завалит, Кругом о бомбах говорят. Я ни при каких обстоятельствах с такою силой, как в эту осень, не жила. Я ни при каких обстоятельствах таковой прекрасной, таковой влюбленной не была.

Русские поэты. Антология в четырех томах.
Москва: Детская литература, 1968.

Измена

Не наяву, но во сне, во сне я увидала тебя: ты жив. Ты вынес все и пришел ко мне, пересек последние пределы. Ты был землею уже, золой, славой и казнью моею был. Но, смерти назло и жизни назло, ты поднялся из тысяч своих могил. Ты шел через битвы, Майданек, преисподняя, через печи, пьяные от огня, через смерть свою ты шел в Ленинград, дошел, по причине того, что обожал меня. Ты дом отыскал мой, а я живу не в нашем доме сейчас, в другом, и новый супруг у меня — наяву. О, как ты не додумался о нем. Хозяином переступил порог, гордым и весёлым поднялся, любя. А я бормочу: Да воскреснет всевышний, а я закрещиваю тебя крестом неверующих, крестом отчаянья, где не видно ни зги, которым закрещен был любой дом в ту зиму, в ту зиму, как ты погиб. О приятель,— забудь обиду мне невольный стон: в далеком прошлом не знаю, где явь, где сон.

Ольга Берггольц.
Собрание сочинений в трех томах.
Ленинград, «Художественная Литература», 1988.

Опробование

1. И опять хватит сил заметить и выяснить, как все, что ты обожал, начнет тебя терзать. И оборотнем внезапно предстанет пред тобой и оклевещет приятель, и оттолкнет другой. И начнут искушать, прикажут: Отрекись! — и скорчится душа от страха и тоски. И опять хватит сил одно твердить в ответ: Ото всего, чем жил, не отрекаюсь, нет! И опять хватит сил, запомнив эти дни,

всему, что ты обожал, кричать: Возвратись! Отдай. Январь 1939, Камера 33 2 Дни проводила в диком молчании, Зубы сцепив, охватив колени. Сердце мое сторожило отчаянье, Разум — сумасшествия цепкие тени. Приятель мой, ты спросишь — как же я выжила, Как не лишилась ума, души? Голос твой дорогой все время слышала, Его нет ничего, что могло заглушить. Ни стоны друзей озверевшей ночью, Ни скрип дверей и ни лязг замка, Ни тишина моей одиночки, Ни грохот квадратного грузовика. Все отошло, ничего не осталося, Юность, счастие — все равно. Голос твой, полный любви и жалости, Голос отчизны моей больной. Он не шептал утешений без устали, Слов мне возвышенных не сказал — Лишь одно мое имя русское, Имя простое мое твердил. И знала я, что еще жива я, Что большое количество жизни еще впереди, Пока твой голос, моля, взывая, Имя мое — на воле!— твердит. Январь 1939, К[амера] 33 3 Как необычно знать, что в городе одном Практически что рядом мы с тобой живем. Я знаю, как домой дойти: пятнадцать Мин. ходьбы, пять улиц миновать. По лестнице на самый верх встать И в дверь условным стуком постучать. Ты ожидаешь меня, возлюбленный! Я знаю, Ты ожидаешь меня, тоскуя и любя. Нет, я не виновата, что страдаю, Что заставляю мучиться тебя! О, лишь бы домой дойти! Сумею Рубцы и язвы от тебя укрыть, А также сердце опять отогрею, А также верить буду и обожать. О, лишь бы домой дойти! Пятнадцать Мин. ходьбы. Пять улиц миновать. По лестнице на самый верх встать И в дверь условным стуком постучать. Январь 1939, Кам[ера] 33 4 Из края тьмы, тщетной и дикой, В забытое земное бытие Я душу увожу, как Эвридику, Запрещено мне посмотреть назад на нее. Шуршат изодранные покрывала, Скользят босые не сильный ступни. Нет, — не смотреть, не знать, какой ты стала За эти, смертью отнятые дни, Нет,- в случае если я условие нарушу И обернусь к запретной стороне,— Тогда навек я утрачу душу А также песни не окажут помощь мне. Май, [1939], Одиночка 9 5 Где ожидаю я тебя, желанный сын. — В колонии, в колонии! Ты точно далекий пламя, мой сын, В пути, во тьме. Далеко человеческое жилье, Очаг тепла. И мать пеленает дитя свое, Лицом ярка. Не я ли это, желанный сын, С тобой, с тобой? В то время, когда мы возвратимся, желанный сын, К себе домой? Кругом пустынно, кругом мрачно, И ужас, и неправда, И голубь пророчит за чёрным окном, Что ты — погибнешь. Март 1939, Одиночка 17 6 Сестре Мне старое снилось жилище, где раннее детство прошло, где сердце, как прежде, найдёт приют, и любовь, и тепло. Мне снилось, что святки, что елка, что звучно смеется сестра, что искрятся ласково и колко румяные окна с утра. А вечером дарят подарки, и сказками пахнет хвоя, и звезд золотые огарки над самою крышей стоят. Я знаю — убогим и ветхим делается ветхий наш дом; нагие унылые ветки стучат за померкшим окном. А в комнате с мебелью ветхой, в обиде и тесноте, живет одинокий, усталый, покинутый нами папа. Для чего же, для чего же мне снится страна отгоревшей любви? Мария, подруга, сестрица, окликни меня, позови. Март 1939 7. Воспоминание Ночника зеленоватый свет, Бабочка и жук на абажуре. Вот и легче. Отступает абсурд. Это мама около дежурит. Вот уже нестрашно, снится лес, пряничная, пестрая избушка. Хорошо, что с горла снят компресс и прохладной сделалась подушка. Я сама не знаю — из-за чего мне из детства, мне издали льется в эту каменную мглу лишь свет зеленый ночника. Негромкий, кроткий, дорогой, дорогой Свет, ты не оставляй меня одну. Ты свети в удушье, в горе, в абсурд — возможно, поплачу и — усну. И в ребячьем свете ночника мне приснится всё, что я обожаю, и родная мамина рука снимет с горла белую петлю. Апрель 1939, Одиночка 17 8. Малолетки на прогулке Догоняя друг друга, В желто-серых отрепьях, Ходят дети по кругу Мимо голых деревьев. Точно малые звери, Лисенята в темнице. О, туман желто-серый На ребяческих лицах! Двух детей схоронила Я на воле сама, Третью дочь погубила До рожденья — колония. Люди милые, хватит! Матерей не казнят! Вы хоть к этим ребятам Подпустите меня. Апрель 1939, Арсеналка, Поликлиника 9. Желание Кораблик сделала бы я из сердца своего. По чёрным ладожским волнам разрешила войти бы его. Волна вечерняя, шуми, неси кораблик вдаль. Ему не страшно в темноте, ему себя не жаль. И мелкий бы самолет из сердца сделать мне, и кинуть вверх его, чтоб он кружился в вышине. Лети, вольный самолет, сверкай своим крылом, тебе не страшно в вышине, в сиянии родном. А я в колонии останусь жить, не помня ничего, и будет мне легко-легко без сердца моего. Май 1939, Одиночка 29 10 Костер пылает. До восхода солнца безрадостный ельник озарен. Туман и полночь, рядом где-то томится песня-полусон. Как мы зашли сюда? Не знаю. Мы совместно будем до утра. Июнь, туман, костер пылает, звенит и плачет мошкара. Я говорю: Сейчас, как жажда, во мне желание одно: таким костром сгореть в один раз в лесу, где сыро и мрачно. Я жалобою не нарушу судьбу горящую свою: пускай у костра погреют души и песнь отрадную споют. Июнь 1939 11. Просьба Нет, ни слез, ни сожалений — ничего не нужно ожидать. Лишь б дремать без сновидений долго, долго, долго дремать. А уж коль не спит мука, бередит и гонит кровь — пускай не снится мне разлука, наша неприятная любовь. Сон про встречу, про отраду пускай минует стороной. Кроме того ты не снись, не нужно, мой единственный, родной. Пускай с березками болотце мне приснится время от времени. В срубе чёрного колодца одинокая звезда. Июнь 1939 12. Маргарите Коршуновой В то время, когда опробование злое сомкнулось на жизни кольцом, мне встретилась дама-воин с упрямым и скорбным лицом. Не слава ее овевала, но бешенство, клевета и скорбь. И снят был ремень, и отняли ее боевую медаль. Была в ней такая суровость, и нежность, и простота, что сердце согрела мне опять бессмертная наша мечта. Никто ни при каких обстоятельствах не определит, о чем говорили мы с ней. Но видеть желаю, умирая, ее у постели моей. Пускай в очи померкшие глянет, жестка, ласкова и несложна. Пускай Азраилем предстанет бессмертная наша Мечта. Июнь 1939

Ольга Берггольц. Стихотворения.
Россия — Отчизна моя. Библиотечка русской
советской поэзии в 50-ти книжках.
Москва: Художественная литература, 1967.

Обгорела на солнце что делать

К песне

Приди в сознание, как желаешь, но приди в сознание во мне — в холодной, онемевшей глубине. Я не грежу — вымолить слова. Но дай мне символ, что ты еще жива. Я не прошу на долгое время — хоть на миг. Не смотря на то, что б не стих, а лишь вздох и крик. Хотя бы шепот лишь либо стон. Не смотря на то, что б цепей твоих негромкий звон.